Я ясно вижу дачу и шиповник,

забор, калитку, ржавчину замка,

сатиновые складки шаровар,

за дерево хватаюсь, суевер.

Я ясно вижу – злится самовар,

как царь или какой-то офицер,

еловых шишек скушавший полковник,

в султане лиловатого дымка. 

Так близко - только руку протяни,

но зрелище порой невыносимо:

еще одна позорная Цусима,

японский флаг вчерашней простыни. <...>

 

(Лев Лосев, из цикла "Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде", сб-к «Чудесный десант», 1985 г.)

<...>Развратница неотразима
в своей атаке,
как будто это Хиросима
и Нагасаки. <...>

Полоска в талии загара
со следом скруток
резиночки, и круглых пара
в ладонях грудок,

и потолок, в итоге плоский,
и смерть забавам,
и простыня, как флаг японский,
с пятном кровавым. <...>

(Владимир Гандельсман, "Рябинкова и Антон", из книги "Школьный вальс", 2004 г.)

Влюбленность

 

Мы забываем, что влюбленность

не просто поворот лица,

а под купавами бездонность,

ночная паника пловца.

 

Покуда снится, снись, влюбленность,

но пробуждением не мучь,

и лучше недоговоренность,

чем эта щель и этот луч.

 

Напоминаю, что влюбленность

не явь, что метины не те,

что, может быть, потусторонность

приотворилась в темноте.

1973